Станислав Мацкевич, псевдоним «Цат» (польск. Stanisław „Cat” Mackiewicz; 18 декабря 1896, Санкт-Петербург — 18 февраля 1966, Варшава) — польский консервативный политический деятель, публицист, писатель, юрист, главный редактор ежедневника «Слово» в Вильнюсе, монархист, в 1928–1930 гг. посол [депутат] на Сейм, позднее оппозиционер, заключённый в 1939 польскими санационными властями в политическую тюрьму в Картузской Березе, в 1954–1955 гг. премьер-министр Правительства Республики Польша в изгнании, с 1956 г. снова в Польше, автор различных полемичных исторических, политических и литературных очерков.

Несмотря на сверхчеловеческие усилия Достоевского, «Эпохa»¹ весной 1865 г. вынуждена была завершить издание. Достоевский, начавший обеспечивать вдову и детей брата, пытается продать ненаписанный ещё роман Краевскому для «Отечественных записок». Тот отказывает. Зажатый всеми в угол в денежном положении, Достоевский подписывает в июне 1865 г. с издателем-аферистом-ростовщиком Стелловским причудливый договор. Стелловский обязуется выплатить ему 3000 рублей частично наличными, частично векселями. Достоевский даёт ему право издать все свои предыдущие произведения и обязывается предоставить ему до 1 ноября 1866 г. новый роман, величиной не менее десяти печатных листов, причём в случае невыполнения в назначенный срок этих условий, Стелловский получил бы право издания бесплатно в будущем всех произведений Достоевского: как тех, которые Достоевский уже написал, так и тех, которые когда-нибудь в будущем напишет. Достоевский подписывает этот сумасшедший договор у нотариуса, после чего Стелловский, разгласивший условия этого договора среди кредиторов Достоевского и таким образом подорвавший у них остатки доверия к должнику, скупает за бесценок вексели Михаила и Фёдора Достоевских и данными векселями оплачивает большую часть из тех 3000 рублей. Достоевский выплачивает немного денег вдове своего брата, немного Паше², и с 175 рублями в кармане уезжает в Германию, в Висбаден, за рулеткой, веря, что выиграет кучу денег. К своему несчастью, во время первого путешествия за рубеж, ещё в 1863 г., он выиграл в Висбадене действительно большую сумму, 10 тыс. франков; а сейчас, конечно, проигрывает всё, что имеет с собой; закладывает часы и проигрывает те деньги, после чего пишет умоляющее письмо Тургеневу, чтобы тот дал ему в долг 100 талеров. Отношения его с Тургеневем довольно церемониальные, но Тургенев живёт недалеко от Висбадена, присылает ему не сто, а 50 франков, прося прощения, что больше у него нет, но Достоевский мгновенно проигрывает и те 50 талеров. В Висбаден приезжает Суслова, которая даёт ему в долг немного денег. После её отъезда Достоевский проигрывает всё, в гостинице не платит; слуга заявляет ему, что он не получит обеда, так как этого не заслужил; ботинки ему не чистят; прислуга, когда тот задаёт вопросы, поворачивает голову прочь от него; дают ему лишь холодный чай и угрожают полицией.

В Петербурге друг Достоевского Милуков хочет распродать будущий, ещё не написанный роман Достоевского (вспомним, что один ещё не написанный роман Достоевский уже продал Стелловскому), посещает редакции: «Библиотеки для чтения», «Современника» и «Отечественных записок» – везде отказ. Какой-то круг неудач. Полюбуемся тогда гибкостью ума, нервов и творческих сил Достоевского. В тех страшных условиях, только что переживший любовные неудачи, вышедший ночью из казино, где проигрался до последней нитки, и идя по тёмным аллеям голодный, без часов, без гроша за душой, боясь возвращаться в гостиницу, создал, обдумал, разработал концепцию одного из величайших своих шедевров и одного из величайших шедевров мировой литературы, а именно романа «Преступление и наказание». Это показывает, что эта, казалось бы, искажённая личность имела свойство резинового мяча, отскакивающего от земли, когда судьба его бросала на землю. А, возможно, веткой, брошенной в костёр, чтобы он не погас и не сошёл на нет, был приезд Сусловой, несколько смягчающий бедствия, которые Достоевский переживал. Достоевский пишет письмо своему бывшему меценату и благодетелю, барону Врангелю, который в то время является российским послом в Копенгагене, и тот присылает ему немного денег. И вдруг удачное событие: Катков приобретает роман, который Достоевский собирается написать, и заранее выплачивает ему аванс. В момент, когда это происходит, в 1865 г., Катков и его издательства уже возненавидены западниками, к которым Катков когда-то принадлежал. Услуга, которую он оказывает Достоевскому в такой сложный для него момент, создаёт счастливую ауру для будущего идейного сближения выдающегося публициста и великого писателя.

Станислав Мацкевич в Кракове в 1930-ых годах

«Преступление и наказание», начатое после выезда Сусловой из Висбадена, не содержит её образа, который появится только в романах «Игрок» и «Идиот»; согласно своим правилам, Достоевский в «Преступлении и наказании» проживает свои давние воспоминания, описывает свою первую жену, её румянец на лице, её манера ходьбы, её большой платок на спине, а прежде всего – её крики, ругательства, фразы, враньё, кичливость, ссоры и скандалы. Достоевский, который в письме Врангелю, написанном тоже из Висбадена, называет скончавшуюся жену словами «тот ангел», увековечил её в романе «Преступление и наказание» в чудовищном персонаже Катерины Ивановны Мармеладовой, а её первого мужа изобразил в пьяном «бывшем человеке» Мармеладове. Прилагательное³ «тот ангел» в переписке с бароном было снобистским и лживым конвенансом, а ужас в романе представлял собой художественную истину и был истиной прожитой.

Я уже говорил, что Достоевский хотел быть писателем русским, но стал писателем мировым, так как проблематика его романа это проблематика Евангелия. Универсалистское значение Достоевского состоит именно в том, что он поднял проблемы, присутствующие в Евангелии, и таким образом стал как бы новым и современным комментатором Священного Писания, высказывающим свои комментарии в форме романа-шедевра. В эпоху романтизма некоторые поэты позволяли себе привлекать Господа Бога к правосудию или прямые речи к Господу Богу в виде воодушевлённых импровизаций. Но обычно это была лишь риторика, в более-менее прекрасной форме. «Преступление и наказание» является чем-то совершенно другим. Достоевский смело спрашивает, должны ли правила религиозной нравственности в самом деле действовать, и с покаянием отвечает, что да – должны. Этот процесс начат, чтобы убедить нас в истине Евангелия. «Преступление и наказание» это постановка вопроса, нужно или не нужно соблюдать Десять заповедей. Обратим внимание, что величество, гениальность личности Достоевского проявилась в выборе темы, оторванной не только от русских дел; от вопросов, которыми жили его писательские коллеги; от споров славянофилов с западниками или других рассуждений, интересующих тогда Россию – но оторванной также от европейской литературы, оторванной вообще от XIX века. Во время написания «Преступление и наказание», Достоевский только в форме бульварного романа встречается с XIX веком, со своими временами; зато концепцией, темой, содержанием, сутью произведения выходит на какие-то космические пространства и пустыни, встаёт бок о бок с Библией, с Евангелием, с Богом.

Талантливый, милый и благородный студент по фамилии Раскольников, а фамилия эта означает то же, что «отщепенец», задаёт себе вопрос: почему бы мне не убивать? Вот я, полный сил, способный, гениальный, хочу принести добро своему обществу, осчастливить многих своих ближних, и вот появляется гадкая вошь, старуха-процентщица, которая причиняет боль своей сестре, и у которой множество денег. В моих руках деньги те принесли бы добро людям, почему бы мне их у неё не отобрать? Сколько людей убил Наполеон, осуществляя свои цели? Раскольников, да и мы все, читающие этот роман, понимаем, что только после этого экзамена, после воплощения в действие целей Раскольникова мы сможем осознать, чего эта теория стоила. Раскольников убивает, и вот вдруг, как бы пришедшие из ада, окружают его два заколдованных круга. Первый – это вещи, которых при обдумывании убийства он не предвидел – разные маленькие, мелкие совпадения, непредвиденные провалы, грозящие тем, что его преступление раскроют, а его лично разоблачат. Круг этот начинается с того обстоятельства, что Раскольникову, вопреки своим намерениям, приходится убить не только вошь-процентщицу, но также её добрую и невинную сестру. Через этот круг Раскольников как-то пробивается; нелегко, со страданием, но выходит из него наполовину победителем. Но разорвать нужно ещё второй круг, состоящий как бы из хихикающих средневековых бесов. Это круг возражений его личной воли, собственных сдерживаний, тяги к признанию – и из этого второго круга Раскольников уже не вырвётся. Он признаётся в преступлении публично. Заповедь «не убий» победила, экзамен борьбы человеческой воли с вековым нравственным приказом обнаружил торжество морального императива.

Победил ли тот императив на самом деле? Вот, Раскольников, уже сосланный в Сибирь, заявляет, что его подвела воля и ничего больше. Он мог бы при этом сослаться на множество людей в романе, которые, правда, не убивают, но совершают запрещенные деяния, и это сходит им с рук, а значит почему он один должен быть наказан? Некоторые писатели считают, что Достоевский не ответил чётко на вопрос, который задал: должна ли заповедь «не убий» категорически действовать, или нет? Несомненно, со времён Достоевского многое в этом мире по всем аспектам изменилось, но если речь идёт о Достоевском, то его ответ был чётким, и те, которые этого не видят, конечно, не понимают идеологию «Преступления и наказания». Достоевский хотел сказать: пусть люди о предприятии Раскольникова говорят, что хотят: что у него не получилось из-за неблагоприятных обстоятельств или из-за нервности самого предприятеля. Но Бог – Бог против правила «цель оправдывает средства» и Бог наказывает непослушание заповеди «не убий». Раскольников в тюрьме тоже может думать, что хочет; может даже и жалеть, что признался, но его намерение не могло быть успешным, так как осуждала его мистика, которую человек слушает и которой подчиняется. Достоевский защищает в своём романе тезис, что нравственный порядок между людьми нельзя удержать лишь приказами и запретами, что нравственный порядок должен обязательно защищаться мистическим фактором. Ход романа намекает именно на такие намерения автора. Вокруг заповеди «не убий» образуется шум человеческих аргументов и контраргументов – шум такой великий, что уже почти ничего не слышно, но вдруг появляется мистический фактор и без слов, молча, но мощно, решительно даёт нам всем понять, что убийство ради благих целей удасться не может; что это нонсенс, глупость, грех. Достоевский в своём романе не произносит этих поучений ничьими устами и важнейшее, что он хочет сказать в своём романе, высказывает образом ускользающим, настроенным, наводящим. Эта книга великой веры. Это не картина ренессансной живописи, представляющая якобы Святое Семейство, а значит якобы христианская, а на самом деле вполне языческая – так как художник, рисуя картину, думал о языческой красоте тела, колорите, обо всём, кроме святых христианских таинств – эта книга современного писателя рьяно религиозная, как шепот молитвы в катакомбах.

Впрочем, мы говорим: «тезис Достоевского», «взгляд Достоевского». Так и есть, тезисы Достоевского именно такие, какими мы их представляем, но стоит помнить, что Достоевский не является каким-то чиновником пропаганды – он великий художник, при этом великий художник борьбы, динамичности. Его тезис борется с антитезисом, как два борца с равными силами. Достоевский не является неким бездарным ритором, у которого тезис с самого начала говорит одни мудрости, а антитезис одни глупости. У Достоевского тезис с антитезисом сплочены в смертельном, равносильном поединке. Публицистика или дидактика, какой бы не была возвышенной, у Достоевского никогда не замутит художественной картины, а значит и картины напряжения борьбы, равенства сил борцов. Быть может поэтому так много людей считает, что Достоевский хотел сказать: да, убивай.

Санкт-Петербург в XIX в.

Поэтому читателю и сложно осознать, что он имеет дело с религиозной книгой (так как такое наименование этот роман заслуживает), поскольку роман так ужасно реалистичен. Во всей этой книге, взрывающейся насилием и скандалом на всех страницах, нет ни одной неправдивой, лживой или условной ситуации. Как же тот ужасный реализм отбивается от сладковатых и неестественных ситуаций создаваемых другими писателями, современниками Достоевского. Вот пример: Раскольников кается, поклоняется народу и признаёт свою вину. Кто же, кроме Достоевского, воздержался бы здесь от условности, в которой народ тот, по крайней мере, выслушивает Раскольникова. А у Достоевского, когда Раскольников раскаивается на площади перед народом, никто на это внимание не обращает, только несколько зрителей, ближе всех стоящих, смеются. Жизненная истина является душой этого произведения.

Но оно имеет ещё одну душу: Великий город. Достоевский это первый русский писатель городскости. Когда герой Пушкина выезжает на санках на Неву в том же Петербурге, то все знают, кто это, кто его родил и какой долг на него возлагается. Новость о герое Гоголя бежит звучно и широко, вместе со звоном его тройки. Но вот по огромному, обширному, рассеянному и одновременно тесному от толп Петербургу бегают анонимные, да, совершенно анонимные, неизвестные, в толпе ненаходимые, скрытые герои Достоевского. Люди ходят мимо друг друга, толкают друг друга, ничего друг о друге не знают и скрываются в этом огромном городе лучше, чем в лесной гуще. Это Петербург – петербургские великие перспективы, прямолинейные улицы, переулки, улочки, каналы, воды, парки. Это даже знакомые улицы, церкви, соборы. Это характерные для Петербурга затхлые парадные, смрадные уголки; это глубокие, колодезные дворы. Это тёмный свет в магазинах, это туманы и дожди, болото и снег. Сегодняшние критики шаг за шагом ходят за Достоевским с его «Преступлением и наказанием» в руках и узнают упомянутые там улицы, и даже каменные дома, трактиры и рестораны; нашли даже камень, под которым Раскольников после убийства скрыл украденные предметы. Ведутся исследования под названием «Петербург Достоевского», организуются экскурсии под лозунгом «Петербург, как его видел Достоевский». Но этот Петербург из «Преступления и наказания» есть и не есть Петербург. Он является не только Петербургом, но ещё универсалистским видением городскости в целом; это видение какого-нибудь города ещё больше, чем был, впрочем, тот огромный Петербург со времён Достоевского; города, в котором человек есть нечто ещё более анонимное, уменьшенное, скрытое, потерянное. На свой город Достоевский смотрел через увеличительное стекло, на человека в соотношении с этим городом – через уменьшительное стекло. Быть может, поэтому люди ищут в «Преступлении и наказании» реальный Петербург, так как в этом романе этот Петербург, оставаясь Петербургом, становится ещё каким-нибудь Нью-Йорком из XX века. Это призрак великого города как такового.

Бог, религиозная мистика и видение великого города – это два элемента «Преступления и наказания», первого из великих шедевров Достоевского. Я так и не посмею написать рецензию этого романа.

Мацкевич, С. Достоевский. Издательский институт «PAX», Варшава, 1979. – с. 111—117.